(55-я армия, Рыбацкое–Усть-Ижора, 1941–1944 гг.)

Недавно в библиотечный музей истории Рыбацкого поступила копия рукописи воспоминаний капитана 55-й армии Фёдора Григорьевича Кудрявцева. В начале войны, в возрасте 46 лет, Ф. Г. Кудрявцев ушёл на фронт добровольцем. Служил в политотделе штаба 55-й армии – в отделении по работе среди войск и населения противника, т. к. в совершенстве владел немецким языком. Военные записки капитана, датированные 1944 годом (50 страниц убористого текста), предоставила его дочь – Ирина Федоровна Инфантьева, которую мы благодарим за этот поступок. Уникальный материал содержит до сих пор неизвестную и очень любопытную информацию о пребывании армейских частей в Рыбацком и Усть-Ижоре в годы Великой Отечественной войны. Тем более он ценен, что представляет собой свидетельства образованного человека, военного, находящегося внутри происходящих событий. Позднее мы надеемся издать документ полностью. Небольшие фрагменты из него мы публикуем здесь.

«В штабе 55-й армии, в его политотделе, я был назначен в отделение по работе среди войск и населения противника. Начальником этого отделения был майор Абрам Яковлевич Зарецкий, бывший директор упразднённого института Интуризма – инженер-полиграфист. Он свободно владел немецким и немного английским». «В начале ноября 1941 года штаб 55-й армии перебазировался в село Усть-Ижору. Примерно в августе 1943 года большинство подразделений штаба армии, в том числе и отделение Зарецкого и Пустовалова, были переведены обратно в Рыбацкое».

«Посреди Рыбацкого когда-то стоял собор, но он давно был снесён, и от него оставался лишь след фундамента. Рядом с ним был свежевырытый небольшой котлован, на дне которого виднелись человеческие скелеты, как бы в рамках сгнивших гробов. На этом месте в давние времена было кладбище. Назначение этого котлована было непонятно. Один раз два десятка офицеров, в том числе и я, проводили здесь учебную стрельбу от одного края котлована до другого, на расстояние метров 20-25. Но эту стрельбу можно было с таким же успехом проводить и в другом месте. Этот котлован казался мне особенно неуместным после известного выступления Верховного Главнокомандующего с упоминанием наших великих предков от Александра Невского до Михаила Кутузова. Возможно, здесь лежали и останки воинов петровских времён, думалось мне».

«Голод к тому времени уже чувствовался довольно сильно. Какое мучение, когда этому осиротевшему голодному ребёнку мне было нечего дать, кроме кусочка сахару, да плиточки печенья! Паёк работников управления армии был уже тогда очень скудным. Триста грамм хлеба, пятнадцать граммов сахару на сутки, да весьма тощий приварок не давали ощущения сытости, а обеспечивали лишь полуголодное существование. Но и этим скудным пайком многие из нас делились с голодающими детьми. Наша офицерская столовая в Рыбацком находилась в одноэтажном деревянном здании. Окна в столовой были низко над землёй. И вот, когда мы приходили завтракать, обедать или ужинать, возле окон собирались дети и голодными глазами, переглатывая слюну, смотрели, как мы едим. Но редко кто из них просил. Да и надо ли было просить. У нас и без того сжималось от боли сердце и горло перехватывали спазмы, и, отрезав от своего пайка маленький кусочек, люди делились с детьми хлебом. Я помню девочку лет восьми, которую звали Надя Дедова. Я раза два дал ей по небольшому кусочку хлеба и сахара. После этого она, подходя к окнам столовой, искала меня глазами и, когда я выходил из столовой, оказывалась у крыльца и смотрела на меня такими глазами, с такой жалкой улыбкой, что пройти мимо, не сунув ей в ручонку чего-нибудь съестного, было невозможно».

«Командующего 55-й армией генерал-майора Владимира Петровича Свиридова я встретил очень скоро после начала службы в Рыбацком. Убедившись в моём хорошем знании языка противника и солидной политической подготовке, мой начальник А. Я. Зарецкий без всякого особого инструктажа послал меня на этот раз одного допросить нового захваченного «языка». И вот, когда я его допрашивал, в комнату вошёл командарм. Я вскочил со стула и поприветствовал генерала. Вскочил и немец и щёлкнул каблуками.

— Садитесь, — сказал генерал и сел сам.

Оглядев пленного, Свиридов вдруг спросил его по-английски:

— Ду ю спик инглиш? (Говорите ли по-английски?) Немец, это был рядовой солдат, вопрос понял и замотал отрицательно головой:

— Найн! Нет!

— Ну, что он говорит? – обратился он тогда ко мне. Я коротко ответил. Задав пленному ещё два-три вопроса и получив ответ, генерал кивнул мне головой и вышел из комнаты. Командарм В. П. Свиридов был среднего роста, плотного сложения, с волевым красноватым лицом и серыми глазами. Ему было лет сорок. Говорил он негромким глуховатым баском. Мне ещё не раз пришлось встречаться с этим человеком, в подчинении которого были десятки тысяч людей.

Встречался, главным образом, при допросе «языков». Впоследствии, много лет спустя после войны, довелось встретиться с В. П. Свиридовым – уже генерал-лейтенантом в отставке, — за накрытым столом среди ветеранов войны, работников политотделов 55-й и 67-й армий, которыми он в своё время командовал. Но об этой очень памятной для меня встрече скажу подробнее в дальнейшем».

«По роду работы мне приходилось встречаться с переводчиком командующего 55-й армией генерала Свиридова капитаном Яковом Филипповичем Шварцем. Небольшого роста, худощавый, пожилой, но очень подвижный, очень дружелюбный человек, он знал несколько иностранных языков, в том числе свободно владел немецким, английским и испанским. До войны он работал в каком-то учреждении Академии наук, где работала и его учёная жена. Он говорил мне, что командарм и во фронтовой обстановке не упускает возможности позаниматься с ним английским языком для развития устной речи. Я понял, почему генерал интересовался, не знает ли английского кто из пленных солдат противника, чтобы самому задать вопросы по-английски».

«Зимой 1941–42 гг. на Ленинградском фронте зародилось снайперское движение. На варварские методы ведения войны гитлеровцами наше Верховное главнокомандование ответило устами Сталина: «Немцы хотят истребительной войны, — будет им истребительная война». В наших войсках началось снайперское движение. Наиболее меткие стрелки вызывались истреблять немцев, укрывшись на возможно близком к немецким траншеям расстоянии. Они получали снайперские винтовки с оптическим прицелом и успешно делали своё дело. Их так и называли – истребителями. В нашей 55-й армии было много таких истребителей. Мне особенно запомнились двое из них: красивый молодой солдат-узбек по имени Тешабой Адилов и совсем молоденький солдатик, украинский колхозник Гриша Симанчук. Я присутствовал в небольшом зале школы в Усть-Ижоре, когда командарм 55-й генерал В. И. Свиридов вручал Симанчуку боевой орден Красного Знамени. Хотя из реляции командарм знал о числе истреблённых Гришей врагов, он всё же спросил его об этом.

— Я циих фрицив убив сто двадцать и потратив на них сто двадцать один патрон, — смущённо ответил снайпер.

— Значит, один патрон израсходовал зря, — пошутил генерал».

Лидия Васильева (Нефедова), жительница Рыбацкого, с начала Великой Отечественной войны записалась добровольцем в армию. В ходе жестоких оборонительных сражений за Пушкин на реке Славянке, когда наши войска вели огонь по немецким танкам с прямой наводкой, она вывозила раненых и укрывала их в воронках, оказывая первую помощь. По приказу в октябре 1941 года женщин отозвали с передовой. С ноября 1941 года по май 1942 года она трудилась маркировщицей на заводе «Ленметаллострой». После того как сталелитейный цех из Ижоры был перемещен в Ленинград, Лидия всю блокадную зиму вместе с отцом ежедневно пешком преодолевала 13 километров до работы и обратно.

В мае 1942 года вновь состоялась мобилизация. Лидия обратилась с просьбой направить ее в действующую 55-ю армию, так она попала в 823-й инфекционный госпиталь, который формировался на Куракиной Даче. Поначалу было холодно, голодно, отчаянно дымили неумело поставленные печи. Тем не менее, молодой коллектив госпиталя предпринял усилия для упорядочивания работы в новом учреждении. Деятельность инфекционного госпиталя была весьма сложной, так как инфекционные заболевания представляли серьезную угрозу для обслуживающего персонала. Здесь действовал принцип: «Никто не должен заразиться. Здоровье каждого – в его руках!». Постоянно приходилось мыть предметы, используемые для ухода за больными, а также свои руки, используя мыло, щетки, лизол и хлорную известь. Запах хлорки надолго стал неотъемлемой частью их повседневной жизни. Весной 1942 года госпиталь был переведен в район Троицкого поля, что потребовало в кратчайшие сроки адаптировать новое помещение: вывести трубы печей, построить большой санитарный узел, организовать изоляторы, столовую и пищеблок.

После прорыва блокады, в январе 1944 г., Лидия Васильева вместе с госпиталем последовала за войсками 2-й ударной армии, проходя через Нарву, Тарту и Восточную Пруссию, и достигла Берлина. В крайне сложных условиях ей приходилось принимать и лечить пациентов с инфекционными заболеваниями, готовить микстуры и вводить в вены солевые растворы.

Весной 1945 г. 2-ой ударной армии под городом Гданьском (Польша) освободила лагерь смерти. «Предназначенный для женщин и детей, он поистине заслужил название «лагеря смерти». Ржавая, колючая проволока окружала его. В этот «лагерь смерти» были согнаны женщины из Венгрии и Литвы, из Польши и Чехословакии, из Германии и Латвии — со всех государств Европы… Женщины и дети помещены в ближайшей от лагеря деревне. Их перенесли туда на носилках, потому что они сами не могли передвигаться. Теперь они находятся под наблюдением врачей дети постепенно возвращаются к жизни»**. Эпидемиологическая ситуация в данном районе была крайне неблагоприятной: в госпиталь поступали пациенты с сыпным тифом. В состоянии горячечного бреда больные солдаты вскочили с коек, восклицая: «В атаку!» — и выпрыгивали из окон, убегая в одной лишь нижней одежде. В то время антибиотики, способные излечить тиф, еще не были доступны.

Лидия Степановна Нефедова (Васильева) была награждена орденом Отечественной войны, а также медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией в ВОВ 1941-1945 гг.» и др. Из наградного листа к получению медали «За боевые заслуги»: «Принимает активное участие в общественной работе, являясь бессменным комсоргом госпиталя. К работе относится добросовестно и с большой любовью, самоотверженно работала в бывшем лагере смерти Циплау под Данцигом в марте-апреле 1945 г., выполняя обязанности медицинской сестры. С работой справлялась хорошо».

После войны она завершила обучение в Ленинградском институте точной механики и оптики, затем занимала должность старшего инженера в оборонной промышленности. После выхода на пенсию продолжила трудовую деятельность в аптеке.

Семья Фроловых (Ермолаевых) проживала в селе Рыбацком по адресу: Рыбацкой пр., д. 21 в собственном 2-х этажном доме на берегу р. Невы.

Отец умер в 1942 году от истощения, работал в блокаду на Ижорском заводе, демонтировал оборудование. Во время блокады у него украли карточки, он пешком пришел из Колпино домой и умер.

В 1941 году началась Великая Отечественная война. Ленинград оказался в блокаде. и сыновья ушли на фронт воевать за Победу.

В 1937 году Дмитрий (фото №1) был призван на Тихоокеанский флот, но он хотел воевать на Ленинградском, подавал два рапорта, хотел защищать Ленинград, но попал под Сталинград, пропал без вести. Михаил (фото №2) воевал на Ленинградском фронте, был шофером. Константин (фото №3) воевал еще в Финскую войну. В звании старший лейтенант воевал на Ленинградском фронте, служил на Курильских островах, награжден орденами и медалями. На фото мы празднуем его приезд домой.

Георгий (фото №4) добровольцем ушел служить в 101 полку 45 Армии, был ранен в 1942 году, пропал без вести. Мария тоже добровольно ушла служить в 45 гвардейскую. Встретила там любимого человека. Оба погибли под Синявино в 1943 году (фото №5). Валентин воевал в звании старший сержант, дошел до Австрии, Венгрии. Был контужен, награжден орденами и медалями «За отвагу», «За взятие Берлина» и др. (фото №6).

Павел всю блокаду провел в Ленинграде, помогал родителям. В 1943 году пошел работать на Ижорский завод, в 1949 году был призван в армию, 5 лет служил в Военно-морском флоте на Балтике.

Наша мать — Фролова Антонина Александровна, в войну работала на заводе Большевик, в блокаду стирала солдатам белье, недалеко находилась зенитная батарея. 9 июля 1941 года родила меня (фото №6). Маме было очень тяжело, но благодаря ей я выжила. Маленькую она сажала меня на стул, в марлечку клала кусочек хлеба и это была моя соска, никаких игрушек, фруктов, ничего не было. Но мы всё выдержали. Спасибо маме за всё!

Во время войны моя мама познакомилась с грузином Эмухвари Константином Владимировичем (фото №8). Он был призван 15 апреля 1943 года. погиб в бою 22 ноября 1944 года в Эстонии, остров Эзель (ныне Саарема). В 1944 году родился сын Вахтанг. Отец успел сообщить родственникам в Сухуми о рождении сына. После войны они разыскали маму и пригласили ее привезти их единственного внука.Так мы подружились с семьей отца.

Война окончилась давно, но воспоминания живы. Мы до сих пор не знаем как умели и где похоронены наши погибшие, воевавшие за нашу Родину. Это: Фролов Дмитрий Александрович, 1917 г.р.; Фролов Георгий Александрович, 1920 г.р.; Фролова Мария Александровна, 1926 г.р. Вечная слава Героям!